Денис Прошин (atleisure) wrote in kultovoe_kino,
Денис Прошин
atleisure
kultovoe_kino

Solus rex*

* Одинокий король (шахматный термин)

 

Неожиданная мысль возникает, когда смотришь «Царя»: жаль, что последней ролью, которую довелось сыграть Олегу Янковскому, стала роль именно в этом фильме. И дело тут отнюдь не в каких-то поверхностных, «технических» недостатках картины, как можно подумать. Собственно, таких недостатков – грубых или нелепых огрехов, которыми в массе своей изобилуют исторические фильмы, – таких недостатков, насколько я могу судить, в фильме нет. Мелочи не в счет (например, упоминание в царском указе «1566 года от Рождества Христова» – тогда как при Иване Грозном летосчисление в Московском царстве велось от Сотворения мира). Итак, дело не в технических просчетах, а в концепции, закладываемой Павлом Лунгиным в самую основу «Царя».

 

Называя свой фильм словом «Царь», Лунгин, осмелюсь утверждать, не просто уходит от повтора, от переклички с эйзенштейновским «Иваном Грозным», не просто останавливается на запоминающемся лаконичном варианте – он четко говорит, о чем (или о ком) будет снимать. «Царь» – это фильм о царе. Я не играю без толку словами: о царе – это значит о царе и его душе, а не о перипетиях царствования Ивана IV Грозного, не об опричнине, не о Малюте Скуратове и Басмановых, не о Ливонской войне, не о боярах, не о народе – и не об отношениях царя и митрополита Московского. Естественно, всем перечисленным событиям, личностям и группам отведено место на экране, однако не как самостоятельным линиям или фигурам, а как статичным рамкам-«декорациям», в которых мечется преследуемый своими демонами царь Иван. Вот почему испытываешь сожаление, глядя на Олега Янковского, чьей последней ролью стала роль практически неподвижного, почти условного духовного антипода царя – царя, являющегося единственным живым персонажем во всем фильме. (Петр Мамонов играет так, что не остается сомнений: он самой природой создан для перевоплощения в зловеще-глумливого Ивана – непредсказуемого и смертельно опасного, как «сумасшедший с бритвою в руке» (Арсений Тарковский).)

 

Если выразиться точнее, Лунгин рассказывает о неизбежном одиночестве человека, возомнившего себя способным построить идеальный мир. Здесь мне видится ключ к правильному пониманию режиссерского замысла. Потеря же этого ключа превращает «Царя» в историю заурядного деспота, безумствующего на троне и прикрывающегося пустыми словами о своем величии. Но Иван, которого показывает Лунгин, – не Калигула. Жалкий ум Калигулы, к тому же ограниченный приземленным язычеством, не идет дальше выходок пьяного солдата, грабящего захваченный город. У Калигулы нет идеи, проникающей за пределы его мирка, и все, чего он хочет, – это безраздельно властвовать в своем мирке, назначая коней сенаторами и заставляя воздавать себе божеские почести.

 

Царь Иван, в свою очередь, – носитель христианской идеи «мира иного», совершенного мира, возвышающегося над миром земным. Накладываясь на гипертрофированную самодержавную власть, идея совершенного, свободного от грехов мира в ущербной душе Ивана приобретает форму богопротивного замысла: собственными, человеческими силами на земле воздвигнуть Град Небесный, Новый Иерусалим. Однако данные Ивану христианством знание греха и чувство греховности оказываются препятствиями, перед которыми (возможно, неожиданно для самой себя) вынуждена остановиться, казалось бы, неограниченная царская власть. Иван уверен, что знает греховную природу людей и знает, чтó ей противопоставить: поскольку грешны все, то все до единого заслуживают кары в глазах помазанника Божьего. Но если грешны все смертные, то грешен и сам царь Иван (тем более грешен, что в душе его бурлят богопротивные замыслы построения Нового Иерусалима – выжиганием скверны, пытками и казнями). А так как небеса либо молчат, несмотря на раздающиеся на протяжении фильма царские просьбы дать знамение, либо отвечают грозными предвестьями, единственный путь к успокоению надломленной души для человека Ивана лежит через обращение к другому человеку. Безумец Калигула говорил: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись». И это все, на что оказался способен тиран, «прославившийся» своими чудовищными капризами! Иван, в полной мере внушавший и ненависть, и страх, хотел неизмеримо большего – благословения, т.е. признания своей правоты, правоты своих замыслов (что и в голову не могло прийти ограниченному мегаломану Калигуле).

 

Собственно, эта борьба за благословение и является сутью конфликта между царем и митрополитом. И, если вернуться к тому, с чего я начал, в этой борьбе лишь царь меняет свои доводы, свои «приемы», свою «тактику» – то приглашая Филиппа разделить труды, то пытаясь впечатлить его масштабами реальной или мнимой боярской измены, то заставляя занять царское место и ощутить бремя неизбежной суровости, то, наконец, пуская в ход грубую силу. Всем этим попыткам митрополит Филипп в исполнении Янковского всегда противопоставляет один и тот же ответ: призыв к милосердию и покаянию. Филипп олицетворяет собой спасительный моральный ориентир, почти потерянный из виду Иваном. Как и царь, Филипп знает о человеческой слабости и о несовершенстве человеческого мира, и именно поэтому он не признает за человеком Иваном права быть всему и вся единственным, высшим судией. Милосердие и покаяние. (Эта, безусловно, впечатляющая концептуальная задача – воплотить моральный принцип, ограничивающий человеческий произвол, – увы, оказалась далеко не столь значительной с точки зрения актерского мастерства.)

Финал «Царя», вне всякого сомнения, перекликается с пушкинским «Борисом Годуновым». «Где мой народ?» – спрашивает восседающий на троне Иван, окруженный ночной пустотой. У Пушкина, как известно, народ безмолвствует. У Лунгина народа нет вовсе, и эта пугающая финальная сцена максимально точно выражает ужас и мерзость всякого замысла создать Град Небесный на земле. Имея дело с таким несовершенным материалом, как человек, к тому же сам будучи человеком, строитель земного Нового Иерусалима может сделать лишь одно в своем безнадежном стремлении к совершенству: истребить все, что мешает воплощению его замыслов, истребить всех, кто может осудить его замыслы, – и остаться единственным на земле носителем «высшей» истины – за неимением других, уже уничтоженных истин – и единственным обитателем построенного им Града.

 

Кроме того, финальная сцена окончательно убеждает: перед нами скорее аллегория, чем точная историческая реконструкция. Поэтому не следует задавать вопросов, почему лиходеи-опричники не выволокли на площадь запершийся по домам народ. Повторяю: к «Царю» нельзя относиться как к обычному «серьезному историческому фильму»; это и не двойник эпически-державнического «Ивана Грозного», и тем более не костюмированная фантасмагория одного уровня с «1612» или «Невской битвой». В декорациях Иванова царства нам показана вневременная трагедия гордыни. Трагедия преступного одиночества. Трагедия одного актера, который в конце спектакля остается – уже без всяких декораций – на пустой темной сцене. Возможно – один на один с тем Режиссером, чьи права он безуспешно пытался присвоить.

Subscribe

  • Maverick — он же бродяга

    Но не прижилось переводное название в обыденной нашей киноманской действительности, а фильм так и смотрели как "Мэверик". А случилось это ещё в те…

  • "Трюкач" в главной роли

    Случайно вспомнил про этот фильм, рассматривая — кого ещё угораздило со мной в один день уродиться — Барбара Херши. Фильмов у неё несчетное…

  • Кинематограф. Хроники жизни Э. Вуда и "Хроники Ломбарда"

    Такой неожиданный ход мысли в виде сочетания двух представленных объектов рассмотрения был спровоцирован недавним днем рождения Элайджи Вуда,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments