desyateryk (d_desyateryk) wrote in kultovoe_kino,
desyateryk
d_desyateryk
kultovoe_kino

Category:

Интервью с Тони Гатлифом

ТОНИ ГАТЛИФ: Я ОБРЕТУ ВНУТРЕННИЙ ПОКОЙ ТОЛЬКО ТОГДА, КОГДА ПЕРЕСТАНУ СНИМАТЬ КИНО

14.69 КБ

Тони Гатлиф — один из самых оригинальных европейских режиссеров. Живущий во Франции, он, в первую очередь, является известнейшим на сегодня кинематографистом из народа рома (цыган). Его фильмы немногословны, подчас почти лишены линейного, четко выстроенного сюжета, но поэтичны и музыкальны. Последнее — яркая отличительная черта кинематографа Гатлифа: его ленты отмечены общеевропейской наградой «Сезар» и призом Каннского фестиваля за лучшее музыкальное оформление. Вершины признания режиссер достиг в 2004 году, когда драма «Изгнанники» получила приз за режиссуру в тех же Каннах.
Тони Гатлиф (настоящее имя Мишель Дахмани) родился 10 сентября 1948 года в семье цыган-кале, оседлой в третьем поколении, в бидонвилле под Алжиром. По словам Тони Гатлифа, его детство можно было назвать настоящим адом, оно прошло в нищете. Главным развлечением были фильмы, которые показывал жителям школьный учитель. На юного Мишеля большое впечатление производит актер Мишель Симон в фильме «Будю, спасенный из воды», который надолго становится его кумиром и образцом для подражания.
Когда Мишелю было 12 лет, родители объявили ему о намерении женить его на выбранной ими девочке. Мальчик убегает из дома во Францию. В течение следующих лет он зарабатывает на жизнь сначала чисткой ботинок, а потом как матрос; в эти годы он несколько раз был судим за воровство.
В 1965 году Мишелю удается увидеть Мишеля Симона во время представления в театре. После представления юноша проникает к актеру в гримерную и беседует с ним. Во многом именно эта беседа становится причиной решения Дахмани стать кинорежиссером.
Но сначала он заканчивает драматические курсы в Сен-Жермен-ан-Ле и становится актером. После этого он играет в театрах и на телевидении, а в 1974 году дебютирует и в кино, в фильме Жерара Пиреса «Агрессия». Вскоре он начинает снимать собственные фильмы.
Известность приходит к нему с четвертым фильмом — «Цыганские бароны» (1983 год), и после этого его фильмы неизменно привлекают внимание публики. Чаще всего в них встречается цыганская тема (большинство фильмов напрямую посвящены цыганам), однако он обращается и к теме жизни изгоев, и к другим социальным темам.
В этом году Гатлиф возглавил жюри на Киевском фестивале «Молодость». В последний день фестиваля состоялись его встречи с прессой.
— Кто вас научил тому, что вы умеете сейчас?
— Нет учителей. У меня есть духовные наставники, которые меня вели, сами того не зная. Великие авторы, великие режиссеры. Я вдохновлялся их произведениями, не копируя их.
— В юности вы были не в ладах с законом. Как вам удалось измениться?
— Мне кажется, что в жизни у нас есть возможность следовать или за чем-то тяжелым, или за чем-то хорошим. Я шел по течению и принимал какие-то позитивные вещи. И еще на меня повлияли встречи с замечательными людьми, представлявшими собой государство и правосудие — они доверились мне, а я доверился им. Это были встречи воспитательного для меня характера. А еще для меня был очень важен учитель драматического искусства.
— Было ли у вас специальное образование до того, как вы сняли первый фильм?
— Это слишком много времени займет... В двух словах — я был театральным актером до 20—25 лет, работал в самом крупном театре Франции — Национальном народном, на площади Трокадеро, с Депардье, мы даже дружили. Как-то я засел писать сценарий. У меня было очень много ошибок, я не знал, как это делается, краем глаза видел на одной из съемок сценарий для телевидения, поэтому пытался изобразить что-то похожее. По сути, я написал историю, которая произошла со мной, ничего не выдумал. Депардье мне говорил (он, конечно, издевался): «О, ты снимешь фильм, сыграешь в нем роль». За полгода я этот сценарий закончил и отдал перепечатать на машинке пенсионерке, бывшему бухгалтеру. Спустя две недели она мне отдает перепечатку. На всех страницах оказались фразы, которые раньше отсутствовали, особенно в диалогах. Она убрала весь мат: «Мсье, я не могу». Я-то планировал снять фильм о молодежи, и там, понятно, были очень жесткие ругательства. Пришлось дописать вручную. Отправил одному режиссеру, довольно известному, с которым был чуть знаком. Он очень быстро ответил, что согласен снять фильм, взял меня на главную роль. Но он никогда не ставил камеру так, как я это представлял себе. Иногда надо дать ракурс сверху, иногда с другой стороны. А у него камера всегда стояла на одном месте. Это было ужасно. На каком-то этапе мне разонравилось работать с ним. Когда он опять так делал, я поворачивался спиной. Я взбунтовался. Думаю, с этого момента я стал режиссером, у меня появился подход. Главное — не школа, а вот это.
— Когда вы впервые встали перед камерой, какие были ощущения?
— Это суперощущение. Глядя в глазок камеры, мы видим мир совершенно иначе.
— Помните ли вы свой дебют как режиссера?
— Мне было 20 лет. Честно вам скажу — я воровал пленку. Мы с друзьями стащили пленку, взяли камеру — у нас не было права на это — и сняли короткий фильм в городе. Я написал его за два часа. В первой сцене я должен был бежать с пистолетом, гнаться за кем-то, потому что играл отрицательного персонажа. Я хотел, чтобы это было как документальный фильм, и поэтому спрятал камеру, чтобы ее никто не видел, замаскировал под овощную лавку. Это была многолюдная улица. Я дал знак, чтобы начали снимать, и побежал, стреляя, понятно, ненастоящими патронами. Я хотел паники и я ее достиг, получив наилучшую сцену, которую можно было представить. Возвращаюсь к камере, чтобы спросить, удалось ли снять, и чувствую холодный металл и голос: «Не двигайся!» У меня же оружие было в руках... И чисто инстинктивно, ведь мы чувствуем насилие до того, как оно приходит, я понял, что голос ненормальный. Я поднимаю руки, не двигаюсь. Оказалось, это полицейский. Он увидел камеру и побелел, стал как бумага, сказал: «Не-е-ет!» Он едва не упал из-за того, что чуть не убил меня. По сути, на съемках первой сцены я чуть не погиб. В итоге он был настолько рад, что ситуация не вышла из-под контроля, что всех нас четверых отвез в комиссариат, там нам чуть ли не праздник устроили, а потом они нас защищали, чтобы мы спокойно могли снимать фильм. А в то время я еще хотел снимать фильмы, чтобы соблазнять девушек. Но очень быстро отошел от такого восприятия.
— И что тогда?
— Я понял, что кино — это могучая власть, которая дается, чтобы говорить о себе и о себе подобных. Я начал интересоваться Тарковским, Параджановым, Кислевским, Форманом, Феллини. Я повернулся к авторскому кино как к искусству. А от этого пришел к искусству как адвокату, защитнику, к кинематографу, который рассказывает о других, о тех, у которых нет права голоса, кто не может говорить сам. Это кино не для того, чтобы соблазнять, и не для того, чтобы отвращать от мира: ведь есть еще много фильмов, после просмотра которых хочется покончить жизнь самоубийством. И если вы платите за то, что смотрите фильм, а потом кончаете жизнь самоубийством, это ненормально.
— С чего вы начинаете работу над фильмом?
— Когда начинаю думать над сценарием, я не решаю, какую бы историю мне написать — если идти таким путем, наоборот, нечего будет сказать. Я ищу историю в себе, она уже есть во мне — и она выходит. Есть порыв на грани оргазма — сделать фильм. Я, конечно, утрирую, но желание столь же насыщенное. Параллельно возникают первая картинка и первая мелодия. Музыка рассказывает то же, что и сценарий. Могу привести пример из фильма, который скоро будет на экранах. Речь идет о депортации цыган во Франции во время Второй мировой войны. Первый кадр — крупным планом показана колючая проволока, за которой — пустое пространство. Проволока становится подобна струнам, играющим на ветру, рождается мелодия и одновременно движутся эти струны из проволоки, как будто я снимаю цыганскую гитару или скрипку. Так музыка рассказывает историю того, что здесь произошло, тем более, что это и история музыкантов тоже.
— Выходит, что между рождением музыки и рождением фильма нет разницы?
— Это два параллельных пути. И ни один элемент не съедает другой. Есть место для музыки, есть место для картинки. Звук фильма превращается в музыку, поскольку с ним ведется работа так, как и с музыкой. Например, ритм стука копыт лошади мы специально прорабатываем. Звук не делается просто так, чтобы что-то звучало и все.
— Можно ли сказать, что вы представитель французского кино?
— Я режиссер без границ. Не французский. Хотя я работаю во Франции, я люблю Францию. Но я интересуюсь всем миром. Мне нравятся Португалия, Испания, Румыния, очень многие страны — и всюду я чувствую себя дома, в своей тарелке. Мне хорошо всюду. Я международный, интернациональный режиссер.
— Вполне логично, что ваш последний фильм называется «Свобода». Что значит быть сегодня свободным человеком?
— Свобода настолько принижается и ограничивается, что это моя первая забота на сегодня. Тридцать лет тому назад мужчины и женщины были свободны. Не могу говорить о том, что было здесь — здесь, очевидно, вы не были свободны — но, к примеру, деревни имели немного свободы. Раньше люди могли сказать — я этого не желаю, я этого не знаю. А сегодня никто не свободен, даже где-то в джунглях Амазонии уже есть телевизор, компьютер, мобильный телефон: сами по себе вещи полезные, но могущие стать очень сильным орудием желания, зависти, разделения. В цыганской деревне, где нет ни воды, ни отопления, ни электричества — ничего, шестнадцатилетний мальчик просил меня, чтобы я подарил ему компьютер. Это было два года назад, сейчас, я уверен, у него уже есть и компьютер, и интернет. Я не говорю, что это плохо, вопрос скорее в том, как этим пользоваться. Другой аспект — свобода людей в их жизни. В Париже у 500 000 людей нет дома. Это один из самых дорогих городов мира, и при этом люди спят на улице. Можно, конечно, говорить, что они свободны, поскольку у них ничего нет, но на самом деле они, наоборот, становятся рабами города, рабами мусорников. И общество, правительство занимаются тем, что генерирует чувство вины у миллионов французов, для которых наличие бездомных людей становится постыдным. Они несвободны в этом.
— По-вашему, свобода — миф?
— Еще нет, но она им станет. Очень хорошо выйти из тюрьмы — это называется свобода. Но она длится сутки.
— Предположим, что у вас появилась возможность изменить мир. Что бы вы сделали?
— Я в это играл, когда мне было пять лет. Это вопрос, на который я не имею ответа... Но, тем не менее, надо продолжать борьбу против идеи, что это невозможно. И главный враг этому всему — капитализм, который победил мир с таким подходом. Мне печально видеть молодых людей, которым нет еще 30-ти и которые играют с деньгами, миллионами и миллиардами. Это меня очень пугает.
— Если говорить о молодежи — вы ведь преподавали в разных киношколах — какими вы видите начинающих кинематографистов?
— В Берлине я начал с ними разговаривать и на каком-то этапе почувствовал конфликт с ними. Именно тогда я стал себе говорить: «Это классно», — поскольку я считаю, что молодые режиссеры должны быть в конфликте и с самим кино. Молодежь здесь не для того, чтобы раздавать комплименты. С другой стороны, мне не нравится, когда молодые на каком-то этапе пытаются сравняться с американскими кинематографистами. Они видят, что американские фильмы зарабатывают, они во всех журналах, на «Оскаре» — и стремятся делать фильмы по-американски. Но у американцев собственный стиль. За исключением тех немногих, кто работает в авторском кино, у всех остальных нет особой идеи. Это спектакль, зрелище. И когда у наших начинающих появляются деньги, они реализуют «американское» кино, результат очень плохой. Потому что культура другая. Если бы я был украинцем-студентом, взял бы камеру, которую можно купить в магазине, или даже мобильный с камерой, вышел бы на улицу, снял бы фильм с тем, кого я встречу на улице. Может, меня привлечет кто-то, я подойду и спрошу: «Мсье, я могу снять о вас фильм?» Можно снять тысячи фильмов, рассказывая о своей стране, о культуре, о себе. И такие фильмы интересуют фестивали в Каннах, Торонто, Монреале, Венеции. Но не надо делать фильмы специально для фестивалей. Следует говорить о себе. Каждый рассказывает о себе самом.
— Свои переживания вы тоже отражаете на пленке?
— Главное — не придумывать ничего. Писатель, который садится над белым листом и думает: «Какой роман я сейчас напишу?» — это не писатель, на мой взгляд. То же касается и режиссеров.
— Что до режиссеров, то, насколько мне известно, вы скептически относитесь к фильмам Кустурицы. Почему?
— Я не скептичен, вовсе нет. У него собственный стиль. Режиссер не имеет права критиковать другого режиссера. Нам могут нравиться или не нравиться чьи-то фильмы, но критиковать или судить мы не имеем права. Это должны делать критики.
— Вам нравится, как он изображает ромов?
— Да. Он внес свой вклад в то, чтобы их полюбили. Но я бы не говорил от его имени. Мне кажется, что он был важен в свой момент, в свое время. Он их хорошо знает.
— А какое кино вам нравится?
— О путешествиях, о международных перемещениях, о чувствах и об уме. С осторожностью отношусь к кино, подобному спектаклю, зрелищу. Я предпочитаю кино более деликатное.
— Насколько вам близка нынешняя тенденция к документализации игрового кино с постоянным применением ручной камеры, введением непрофессиональных актеров?
— Я это как раз и начал делать уже 20 лет назад. Я был одним из первых, кто это начал. «Странный чужак», «Добрый путь» именно так и сняты.
— Кстати, по поводу «Странного чужака»: можно ли назвать Ромена Дюриса, который сыграл главную роль и там, и в других ваших известных картинах, вашим альтер эго?
— Да, мне он нравился, особенно когда был моложе. У него было то, что нужно, чтобы появляться в моих фильмах. Мне казалось, что он — в какой-то степени я. Сейчас он стал известнее, постарел и уже немного не такой.
— Дюрис также играл в вашем наиболее успешном фильме «Изгнанники». Можно ли сказать, что все герои ваших фильмов — изгнанники?
— Да, конечно. Мы снимаем фильмы о себе самих в какой-то степени, о нашем прошлом, о том, что у нас внутри, в животе. Конечно, это я сам.
— В таком случае вы сами себя считаете странником, изгнанником или же вы с годами нашли внутреннее ощущение дома?
— Нет. Я обрету внутренний покой, только когда перестану снимать кино. Когда есть внутренний покой, то нет потребности снимать, кино отпадает, оно не нужно. Вы можете себе представить, как можно снимать кино с внутренним покоем? Ничего ведь не происходит. Я мог бы сутками просто снимать дерево или часами наблюдать за облаками. А публика? Ей нужны ощущения, конфликт, противоречие. И все это противоречит внутреннему спокойствию.
— Выходит, кино как таковое сродни изгнанию?
— Нет, кино — это другое. Люди ходят в кино, потому что у них есть потребность общения друг с другом. Не речью, а телом. Двести человек сидит в кинозале — и это причастие, как в церкви. Двести человек будут ощущать счастье или горе. Это огромная масса ощущений в совокупности. Вот чего люди ищут в кино. Для этого они ходят и на футбол тоже. Это самый смешной спорт: один мяч и много людей за ним гоняется. На самом деле никакого интереса нет. Однако миллионы людей смотрят матчи, и это их переполняет чувствами. Очень важно чувство сопричастности, и это есть в кино тоже.
— Когда я спросил об изгнании, я говорил также о человеке, который снимает кино...
— Это похоже. Но мы можем снимать, не выезжая за пределы одного города, как это делает Вуди Аллен. А знаменитые фильмы Чарли Чаплина сделаны им на студии площадью 1000 квадратных метров. Представляете себе, на такой площади у нас есть и «Великий диктатор», и «Малыш», и «Новые времена» — великолепное путешествие. Всего лишь на тысяче квадратных метров!

Дмитрий Десятерик
Фото Тараса Химчака
Subscribe

Recent Posts from This Community

  • Maverick — он же бродяга

    Но не прижилось переводное название в обыденной нашей киноманской действительности, а фильм так и смотрели как "Мэверик". А случилось это ещё в те…

  • "Трюкач" в главной роли

    Случайно вспомнил про этот фильм, рассматривая — кого ещё угораздило со мной в один день уродиться — Барбара Херши. Фильмов у неё несчетное…

  • Кинематограф. Хроники жизни Э. Вуда и "Хроники Ломбарда"

    Такой неожиданный ход мысли в виде сочетания двух представленных объектов рассмотрения был спровоцирован недавним днем рождения Элайджи Вуда,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment